Глава Российского союза промышленников и предпринимателей Александр Шохин высказал мнение, что на заседании 24 июля Банк России, скорее всего, не станет снижать ключевую ставку. Эта позиция отражает объективную природу текущего инфляционного давления. Рост цен на топливо относится к немонетарным факторам, и остановить его исключительно методами денежно-кредитной политики невозможно. Топливная составляющая формируется на стороне предложения — через дефицит мощностей нефтепереработки и необходимость инвестиций в восстановление НПЗ, а не через избыточный совокупный спрос, на который воздействует ставка. Из этого, однако, не следует вывод в пользу форсированного смягчения. Ставка не лечит топливный шок напрямую, но она удерживает вторичные эффекты, не допуская переноса топливных цен в устойчивую инфляцию через инфляционные ожидания. ЦБ видит пространство для снижения ставки, но сроки и темпы будут зависеть от развития ситуации. При этом ЦБ исходит из временного характера топливного фактора и пока не фиксирует вторичных эффектов. Практический риск состоит в следующем - из-за топлива в августе–сентябре может не наблюдаться привычной сезонной дефляции, поскольку топливо входит в издержки уборки урожая и логистики. Если ЦБ в этих условиях будет снижать ставку опережающими темпами, он рискует закрепить повышенные ожидания и получить именно тот вторичный эффект, которого стремится избежать. То есть немонетарная природа шока не является аргументом за смягчение — скорее наоборот, она требует осторожности. Что касается тезиса, который многократно звучал на недавнем финансовом конгрессе в Санкт-Петербурге, о балансе между борьбой с инфляцией и стимулированием инвестиций — он корректен как постановка вопроса, но балансировать эти цели должна не денежно-кредитная политика. Восстановление НПЗ, налоговое и субсидиарное стимулирование переработки — это инструменты бюджетной и отраслевой политики. Смешение мандатов, когда от ЦБ ждут решения структурных проблем предложения за счёт снижения ставки, как раз и ведёт к потере ценовой стабильности без достижения инвестиционного эффекта. Разумный сценарий на ближайшее заседание ЦБ 24 июля — сохранение ставки на уровне 14,25% либо её снижение до 14% при сохранении жёсткого сигнала.

Дефицит федерального бюджета по итогам первой трети года вырос до 5,9 трлн рублей при плане на весь 2026-й в 3,8 трлн рублей. Так ли опасен дефицит, как о нём пишут? Цифра, конечно, выглядит пугающе, но дьявол кроется в деталях. Главная причина дефицита — не провал доходов, а опережающее финансирование расходов: государство оперативно заключало контракты и авансировало отдельные расходы, деньги ушли в экономику раньше, чем обычно. Нефтегазовые доходы рухнули на 38,3% год к году и составили лишь 2,3 трлн рублей против базового ориентира 2,85 трлн — дорогая нефть сейчас ещё «не помогает», потому что бюджет считается по ценам с временным лагом. Зато ненефтегазовые доходы выросли на 10%, НДС — на 20%, внутренняя экономика нормально генерирует налоговую базу. Критичен ли уровень дефицита? 2,5% ВВП — это не экстремально по мировым меркам, но важен контекст российской макроэкономики. ЦБ уже предупреждал, что рекордные расходы первого квартала могут дать больший бюджетный импульс, чем заложено в базовом сценарии, и бюджетная политика рискует не дать ожидаемого дезинфляционного эффекта. Это ключевой риск — не дыра в бюджете сама по себе, а то, что она подталкивает инфляцию вверх и усложняет ЦБ снижение ставки. Высокая ставка при высоком дефиците — это и дорогое обслуживание госдолга, и барьер для частных инвестиций одновременно.

Александр Шохин после встречи РСПП с Владимиром Путиным заявил, что готов обсуждать налог на сверхприбыль (windfall tax), но оговорился: многие компании «сидят в убытках», так что базы для налога может и не быть. Механизм формально уже прописан в Налоговом кодексе – берутся последние два года прибыли, сравниваются с двумя предыдущими, выявляется сверхдоход, он и облагается. Насколько реален бюджетный запрос на такие меры? Вполне реален. По итогам 2025 года дефицит федерального бюджета составил 5,6 трлн рублей, а нефтегазовые доходы упали на 24% – до 8,5 трлн рублей из-за снижения цен на нефть. В январе–феврале 2026-го нефтегазовые поступления рухнули еще на 47% год к году. Минфин затыкает дыру повышением НДС, займами и ФНБ. Но запас прочности не бесконечен. Конечно, кто-то спросит: как же нет прибыли, если банки зарабатывают всё больше от года к году? Так, на этой неделе стало известно, что топ-менеджеры крупнейших кредитных организаций получили 63 млрд рублей бонусов за 2025-й. Но противоречие кажущееся. Сумма, конечно, большая. Но можно посмотреть на нее с другой стороны. Вознаграждения топ-менеджмента 15 крупнейших банков выросли всего на 2,8%, потому что чистая прибыль сектора прибавила лишь 1,1%. 63 млрд – это абсолютная цифра, которая звучит громко, но в контексте активов сектора в десятки триллионов рублей это нормальная переменная часть вознаграждения. Шохин же говорит про реальный сектор – нефтяников, металлургов, машиностроителей, где картина действительно хуже: чистая прибыль «Роснефти» в первом полугодии 2025 года снизилась на 68% из-за падения цен на нефть, крепкого рубля и роста тарифов естественных монополий. Кто реально в плюсе? Банки – да, но с замедлением. IT-сектор: выручка российских IT-компаний в первом полугодии 2025 года выросла на 17% – до 5,5 трлн рублей. ВПК традиционно не раскрывает данных. Нефтегаз и металлургия – под давлением крепкого рубля и низких сырьевых цен. Ближневосточный конфликт может временно изменить эту картину: рост цен на нефть даст сверхдоходы нефтяникам именно сейчас, что как раз создает базу для windfall tax по действующей формуле. Вопрос в том, насколько это явление окажется устойчивым – и Минфин это прямо признает. К тому же обсуждались меры по направлению этих сверхдоходов нефтегазовых компаний на снижение налоговой нагрузки перед банковской отраслью для высвобождения необходимой ликвидности. Подводя итог: механизм изымания сверхприбылей компаний в бюджет уже существует и применялся, однако всё будет зависеть от рыночной конъюнктуры – иногда надо подождать и оценить ситуацию, чтобы завтра не пришлось спасать «героев» сегодняшнего дня.

Военная операция, предпринятая США и Израилем на прошедших выходных, в отношении Ирана, прямо затронула многие страны на Ближнем Востоке, и косвенно - весь мир. Особенно с учетом фактора перекрытия Ормузского пролива со стороны Ирана и вступления хуситов в войну, что также затрагивает пролив Баб-эль-Мандеб (Красное море). Почему это важно? Через Ормузский пролив ежедневно проходит около 20 млн баррелей, что составляет 20% мирового потребления. Физическое перекрытие создает дефицит на рынке, нарушает цепочки поставок нефтепродуктов, повышает стоимость фрахта судов (с учетом риска физического уничтожения). Наибольшее влияние будет оказывать временной фактор: чем дольше длится операция, тем больший урон наносится нефтегазовой инфраструктуре (НПЗ, хранилищам, нефтепроводам), тем выше будут цены в краткосрочном и среднесрочном периоде. Консенсус международных аналитиков предполагает ценовой диапазон в 90 - 130 долларов США (зависит от урона инфраструктуре) за баррель Brent в случае продолжения операции в течение нескольких недель в краткосрочном периоде. В среднесрочном периоде мы можем увидеть охлаждение цен из-за замедления мировой экономики и, соответственно, спроса на нефть и нефтепродукты. Поэтому самой стабильной для отечественного бюджета ситуацией будет ограниченная по времени операция на Ближнем Востоке в несколько недель, что позволит извлечь сверхприбыль в моменте и стабилизировать цены в среднесрочном периоде. Не менее важным фактором может стать снижение или исчезновение дисконта к нашим сортам нефти из-за временной нехватки нефтепродуктов (в первую очередь, в отношении закупок Индии и КНР). Однако этот эффект будет ограничен во времени. Свободные мощности в мире составляют около 5,4 млн баррелей в сутки, но около 90% их сосредоточено на Ближнем Востоке (и ограничено текущими военными действиями). Монархии залива обладают инфраструктурой, которая позволяет перенаправлять поток нефти из Персидского залива в Красное море: саудовский трубопровод East-West, трубопровод ОАЭ Хабшан-Фуджейра, но их совокупная мощность в 6,5 млн баррелей в сутки не компенсирует 20 млн баррелей, остановленные в Ормузском проливе. Остается и фактор йеменских хуситов, а также пролива Баб-эль-Мандеб в Красном море, что также повышает стоимость фрахта судов и логистические издержки уже на уровне угроз (уже были реализованы на практике потоплением судов в проливе в прошлом, в том числе атакой на американский авианосец Gerald Ford). Таким образом, перекрытие Ормузского пролива, взаимные удары по нефтегазовой инфраструктуре, угрозы хуситов в Красном море и временной фактор создают ценовой всплеск в моменте: он может быть значимым и привести к сверхприбыли и убрать дисконт к нашим сортам нефти, но продолжение операции замедлит мировую экономику и снизит спрос на нефтепродукты, что может снизить цены в долгосрочном периоде.

Казалось бы, решение Китая о приостановке закупок электроэнергии у России с начала этого года выглядит негативной на фоне снижения импорта сырья из страны в связи с усилением санкций. Однако это не так. Выбор наших соседей основан на чисто экономической логике и в текущих условиях его стоит рассматривать как позитивный сигнал для российской экономики, особенно для Дальнего Востока. Почему? Исторический экспорт, достигавший пика в 4,7 млрд кВт/ч в 2022 году, оттягивал значительные объемы на внешний рынок. Но бурный рост внутреннего промышленного потребления привел к структурному дефициту и росту цен, которые на Дальнем Востоке по итогам января достигли около 4300 рублей за МВт/ч, превысив даже китайские тарифы. Здесь работает базовый рыночный принцип: ни мы, ни наши партнеры не станут переплачивать за ресурс, если есть более выгодная альтернатива. Таким образом, прекращение экспорта — не потеря для «Интер РАО». Компания теперь перенаправляет эти «излишки» на внутренний рынок, где спрос и тарифы высоки, обеспечивая себе устойчивые финансовые потоки. Фундаментальный же выигрыш для страны — в переориентации энергоресурсов с экстенсивного экспорта на интенсивное внутреннее развитие. Электроэнергия, которая раньше уходила за рубеж, теперь питает российские производства с высокой добавленной стоимостью, создавая мультипликативный эффект в виде налогов, зарплат и развития смежных отраслей. Это стратегически более перспективный путь, чем зависимость от внешней конъюнктуры. Объем электрогенерации на Дальнем Востоке растет, но регион сталкивается с энергодефицитом, несмотря на грандиозные планы: инвестиции около 1 трлн рублей до 2030 года и строительство новых мощностей на 4,3 ГВт. Проблема в том, что промышленное потребление опережает этот рост, требуя превентивного развития всей энергосистемы — от генерации до сетей. Поэтому в среднесрочной перспективе, наряду с масштабными проектами вроде новых АЭС и ГЭС, критически важны точечные решения: малогабаритные генерирующие установки могут быстро закрыть нужды новых заводов и сдержать рост цен. Текущая ситуация — не кризис, а возможность перенаправить энергетические ресурсы на приоритетные внутренние нужды, что в долгосрочном плане принесет экономике России куда больше выгод, чем прямой экспорт киловатт-часов.

Дискуссии о справедливом курсе рубля, который устроил бы и экспортеров, и импортеров, периодически всплывает в повестке, вызывая жаркие споры. Очередным стимулом для обсуждения этого вопроса стало выступление первого зампреда ВТБ Дмитрия Пьянова, который предложил снова перейти к валютному коридору, от которого ЦБ отказался в 2014 году. Так называемый плавающий курс, который формирует рынок, по мнению топ-менеджера кредитной организации, уже не соответствует макроэкономическим реалиям. И курс рубля излишне укрепился. Действительно, за год наша валюта подорожала на 27,5%. Причем ЦБ при установлении курса ориентируется на межбанковские сделки (в первую очередь, на отношении доллара и евро, а юань обращается на бирже). Регулятора постоянно упрекают, что он использует курс и укрепление рубля для борьбы с инфляцией. Правда, это не совсем корректно, поскольку ЦБ не способствует тому, чтобы наша валюта дорожала, просто не препятствует этому, не вмешиваясь в курсообразование. Именно это ему и ставят в вину. Понять регулятора можно, поскольку основная его цель – таргетирование инфляции, а слабый рубль носит откровенно проинфляционный характер. При этом крепкая национальная валюта невыгодна экспортерам и бюджету, который недополучает доход от продажи сырья и при этом должен обеспечивать выросшие обязательства. Поэтому Пьянов намекает на возможность своего рода «сделки» - договоренности между ЦБ и правительством: Минфин одноразово повышает НДС, не прибегая к увеличению заимствований через ОФЗ, а Центробанк медленно снижает ключевую ставку, что приводит к ослаблению рубля. Естественно, что повышение налогов, особенно такого как НДС, не может не повлиять на инфляцию. Но ЦБ рассматривает это как разовый фактор. В любом случае Центробанк будет продолжать ставить во главу угла таргетирование инфляции, а «сделка» будет ее основой. Курс рубля может ослабляться до предполагаемых 90-100 рублей за доллар. Однако данный сценарий подвержен большому количеству внешних факторов, в том числе геополитических: от продолжения процесса мирного урегулирования до возникновения новых региональных конфликтов, результаты которых могут быстро и системно транслироваться в изменение стоимости сырья и ресурсов или цепочек поставок. А это напрямую влияет на параметры бюджета, а они, в свою очередь, делают плавающими условия «сделки». При прохождении периода «активных геополитических событий» мы увидим возвращение курса к прогнозируемому валютному коридору, который необходим рынку для ведения стабильной экономической деятельности, так как резкие колебания полезны, в первую очередь, в спекулятивной деятельности, и вредят долгосрочным интересам экономических субъектов.

Как мы видим по итогам Российской энергетической недели, наша страна четко обозначила свою стратегию на нефтяном рынке. Если отбросить официальную риторику, то суть сводится к простому тезису - Россия сознательно готова жертвовать объемами добычи, чтобы удержать цены на комфортном уровне. И это краеугольный камень нашей текущей геополитики. Будем смотреть правде в глаза – роль нашей страны в ОПЕК+ заключается не просто в том, чтобы занять место за столом переговоров. Это реальный рычаг влияния, который Россия использует точечно. Казалось бы, решение о сокращении добычи — признак слабости, но нет. Я бы назвал его расчетливым ходом. Почему? На фоне мировой турбулентности именно наша страна вместе с ключевыми партнерами по ОПЕК выступает в роли «стабилизатора».  Наша дружная сырьевая компания показывает, что мы готовы урезать свои доходы, но не допустить обвала рынка. И это мощный сигнал не только Вашингтону, но и основным импортерам сырья от Брюсселя до растущих экономик Азии. Политика и экономика в одном флаконе. Однако выступление и посыл президента на РЭН не только о контроле над предложением. Он четко обозначил, что без технологического развития мы можем надолго застрять в роли сырьевого донора. И здесь мы наблюдаем крайне важный поворот. Россия делает серьезную ставку на технологический апгрейд - инвестиции в искусственный интеллект для разведки и добычи, модернизацию НПЗ и собственной логистики.  В качестве примера проект «Роснефти» в Индии, который может служить готовой моделью для тиражирования. Основная суть – Россия не просто продает нефть, но экспортирует компетенции, завязывая на себя новые рынки. Почему-то мало кто заметил суть заявления президента на энергетической неделе, акцентировав внимание на снижении добычи. Нет, он как раз декларировал, что будущее нашей страны на нефтяном рынке заключается не в количестве, а в маневре. Не качать как можно больше, а виртуозно балансировать - где-то придержать объемы для поддержания цены, где-то использовать технологии, чтобы поддержать конкурентоспособность при любом раскладе. По сути, речь шла от смены парадигмы от грубого объема — к умному, технологичному и геополитически взвешенному управлению.

Представители Национального автомобильного союза (НАС) представили в Федеральную антимонопольную службу (ФАС) инициативу по введению потолка цен на АЗС. Стоимость топлива на АЗС не должна быть выше средней стоимости топлива в регионе год назад с учетом инфляции (накопленной за год). Предложение, по своей совокупности, достаточно противоречивое. Конечно, инициатива исходит из лучших побуждений и направлена против значительных спекулятивных действий в моменте. Но историческая практика показывает, что чрезмерное регулирование или использование слишком прямых методов в кризисных ситуациях лишь формирует теневой рынок и, таким образом, усугубляет нехватку ресурса. Что еще больше увеличивает цену конечного товара. Помимо этого, формируется совокупность методологических проблем, самая важная из которых - какие показатели по инфляции использовать. Последние могут испытывать значимые колебания как внутри года, так и между регионами: слишком большая диверсификация приведет к формированию новых квази-регуляторных рынков уже внутри регионов (особенно на границах). Это автоматически порождает «серые схемы», тогда как унификация приведет к классическим проблемам, указанным выше с общим итогом: количество топлива меньше, цены выше, правонарушений больше. И также общее ухудшение криминогенной обстановки, поскольку появятся группы-выгодоприобретатели, которые пойдут еще дальше в продвижении своих интересов. В том числе происходит некоторая подмена понятий - ФАС в настоящий момент следит за ситуацией и действует достаточно активно: осуществляет мониторинг цен на более чем 12 тыс АЗС, а также выданы предупреждения (сети в Тверской и Тюменской областях), возбуждено дело против «Газпром ГНП продажи» (снижение биржевых объемов продаж бензина). Значительные колебания цен на АЗС являются производными от большого объема факторов, часть из которых может быть устранена в краткосрочном периоде, а часть - в долгосрочном. К первой группе относятся запреты на экспорт бензина (и ограничения на дизель), мораторий на обнуление выплат по топливному демпферу (до 1 мая 2026 года), увеличение импорта бензина из Белоруссии, обнуление ЕАЭС ставок ввозных пошлин на топливо (до июля 2026 года), а также некоторые технологические решения. В совокупности данные меры могут дать свыше 0,5 млн тонн топлива в месяц, что должно разрешить текущие проблемы. В долгосрочном периоде для преодоления подобных ситуаций мы будем вынуждены инвестировать в инфраструктурные решения: открытие новых НПЗ (особенно в Сибири и на Дальнем Востоке), модернизация и повышение безопасности существующих (особенно против диверсий), а также активное инвестирование в хранение топлива - вплоть до создания государственного резерва для воздействия на оптовые цены (похоже на реформы Шан Яна в Древнем Китае, правда тогда это касалось запасов зерна). Регуляторные изменения необходимы для адаптации рынков, однако надо учитывать реальные экономические и социальные последствия, а также инструменты реагирования на проблемы - краткосрочные и долгосрочные, так как только комплексный подход ведет к результату.