Об институте наследования имущества в России
рассуждает кандидат психологических наук Евгений Крашенинников: доцент кафедры психологии образования и педагогики факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, на примере наследства актёра Ивана Краско:
Проблема наследования везде непроста, но в нашей культуре она отягощена несколькими дополнительными факторами.
Что такое наследство? Это блага, которые ты получаешь, но которые ты не заработал. Да, в нормальной семье ситуация чуть тоньше: дети поддерживают родителей, и, чем старше родители, тем большая часть забот (в том числе и финансовых) переходит к детям. И тут, конечно, странно считаться, кто больше вложил в чьё обеспечение. Но, подчеркну ещё раз, это относится к нормальной семье с налаженными межпоколенческими связями.
А в ином случае наследство оказывается деньгами и имуществом, как бы падающим с неба тебе в руки; или, как принято говорить у нас: «халява» (помните знаменитый афоризм незабвенного архетипического Лёни Голубкова: «Я не халявщик, я партнёр!» - при этом он самый что ни на есть халявщик и был).
Стремление к ней глубоко укоренено в сердцах людей, раскрытию чего русская литература и кино посвятили немало времени. Да стоит просто вспомнить русские народные сказки, в которых бездельник Емеля, лежавший на печи и соглашавшийся чуток помочь по хозяйству только за то, что ему братья леденцы с базара привезут, потом передавливает санями без лошадей полдеревни, избивает носящейся по воздуху дубинкой стражников, пришедших арестовать его за членовредительство соседей, и в конце концов получает полцарства и царевну впридачу? За что? За то что на печи лежал и ворон считал.
И вот на это накладывается второй феномен. Страна наша прожила в 20-м веке опыт коллективной зависти, официально закреплённой идеологически. Если у кого-то денег больше, чем у тебя, то, значит, он украл. У кого? У меня. При этом неважно было, что так называемые кулаки были самые работящие крестьяне, а купец или промышленник обычно работал с утра до вечера без выходных. Но так как в перерывах он ел паюсную икру (хотя чаще картошку, а на оставшиеся деньги строил школы, дома призрения и Третьяковские галереи), то всё равно мироед и буржуй. А уж если эти деньги он получил, не успев ещё сам потрудиться – и даже не получил ещё, а просто в одиннадцать лет имеет возможность получить от двоюродного дядюшки, – то уж точно это несправедливо. А справедливо как? Отдать мне. Хотя я дядюшку в глаза не видел и стакан воды к постели умирающего не подносил.
Третье условие, которое тоже не способствует к спокойному отношению к чужим деньгам – всеобщая нищета, через которую прошло большинство людей, живших в нашей стране в 20-м веке и уже и в 21-м. Знаком этой нищеты была вполне объяснимая страсть к случайно попадавшимся красивым вещам западного ширпотреба.
Наверное, не все уже помнят стоявшие на кухонных шкафчиках хрущевок пустые банки из-под импортного пива, которые какими-то непонятными судьбами оказались выпитыми и выбросить которые невозможно, так как это же вещь и экзотическая!
И очень важное (в нашем случае, быть может, самое важное) – полный юридический нигилизм населения. Какой вид фильмов, ключевой для той же американской культуры, практически отсутствовал в советском кинематографе? Судебная драма. Не детектив, а именно кино, в котором большую часть времени показывают судебное заседание. И главный положительный герой по опросам американских кинокритиков – именно судья Аттикус Финч из фильма «Убить пересмешника». У нас же из киносудебных заседаний вспоминаются рязановское «Свободу Юрию Деточкину!» и гайдаевское «Спасибо, я постою! – А он сидеть не может!»...